узкое деревянное ложе…
Заметим, что стиль мебели в шатре определялся словом «сборный». Так, то же ложе, изящное само по себе, видом своим никак не подходило к двум широким и низким деревянным креслам, сколь простым, столь и удобным, но совершенно не соответствующим стоявшему между ними столику из дорогого темного дерева, инкрустированного бронзой и черепахой. Обстановку дополняли семь абсолютно несхожих светильников и старый медный треножник, служивший основанием для жаровни.
Единственное, что как-то скрашивало этот разнобой, - ковры, драпирующие войлочные стены, подволок и пол шатра. Ковры плотные, ворсистые, многоцветные, царственно роскошные.
…Откинув ковер, прикрывавший проход в смежный шатер, который был поменьше, женщина позвала:
- Лиина!
Выглянула хорошенькая светлоглазая и светловолосая девочка лет двенадцати - тринадцати.
Она быстро оглядела шатер и, никого кроме матери не увидев, в один прыжок оказалась в его центре у жаровни, быстро обошла шкуру и спросила:
- Бой закончен? Мы опять победили? - юный, чистый голос ее звенел, словно серебряный колокольчик.
- Не вертись так быстро. Ну что ты за егоза, - мягко пожурила женщина дочь.
- Точь-в-точь как ты в молодости, - весело блестя глазами, отозвалась девочка.
- Неужели я такая старая? - женщина сокрушенно покачала головой, будто разговаривая сама с собой.
Девочка с ногами забралась на резное ложе, спросила с деланной серьезностью:
- Мам, так мы сегодня победили?
- Сама посмотри, - женщина вручила ей бубен и мешочек с костями. - Я шкуру не трогала.
- У-у-у! - заныла девочка,
- Не у-у-у, а смотри. Умру я - с какого ремесла жить будешь?
- За Авеса замуж выйду. Муж прокормит.
- И давно это ты замуж собралась? - с убийственным ехидством спросила женщина дочь и приказала: - Смотри на кости!
С недовольной гримасой девочка отсчитала в бубен сколько-то там альчиков, потрясла над жаровней, внимательно следя за всеми костями сразу и за каждой из них в отдельности, покосилась на мать и быстро высыпала все на пол:
- Черное - смерть, белое - раны, красное - победа, то есть наоборот. Удача улыбается нам, враг изранен и отступает. Разве не так?
- Балаболка, кто так гадает?!
Девочка опять сложила альчики в бубен, потрясла его над огнем, чуть смещая косточки…

* * *

…Римляне не сразу поняли, что владычество их, только-только начавшееся, вот уже и кончается. Первые приметы были неясны, невнятны и малозаметны. Конечно, никуда не годится, что затрапезные Селяне, возмущенные грабежом (римляне называли его «сбором контрибуции»), вырезали небольшой отряд легионеров и скрылись в горах, начав свою войну. Но такое случалось и в других странах.
Для усмирения взбунтовавшихся варваров были посланы два отряда, но они исчезли, словно в воду канули, а по «дикой» покоренной стране поползли слухи: будто бы до Старых Богов, забытых людьми ради Богов Эллинских, дошла весть о людском горе, и они послали к людям вестницу своей воли - сестру их родную.
Она мудростью своей объединила восставших и направляет их действия и хранит каждого угодного Богам борьбой с захватчиками.
Ходили и другие слухи. В них таинственная женщина была то удачливой гадалкой без роду и племени, то царской женой, сбежавшей в чужую страну после предательского убийства мужа родным братом царя.
Не менее противоречивы были слухи о ее внешности. Одни называли ее старухой, другие утверждали, что она красивая, немолодая женщина, а третьи говорили, что она - юная дева, почти девчонка.
Говорили многое. Конечно, шепотом, с оглядкой, но тот, кто хотел слышать, различал за тихим шепотом начало великого дела.
После пересудов и шепота из домов исчезали юноши и мужчины.
Женщины с воем клялись, что их увели римляне, даже если поблизости не появлялось ни одного легионера с времен свободы.
Десять тысяч воинов послал Гай Лициний Октавиан против варваров, но те, по свойственной дикарям трусости и тупости, боя не приняли, рассыпались по горным тропам, скрылись в непролазных чащах, предпочитая нападать на разведчиков.
Тогда