и не хочет нарушать наши обычаи, но никакое благоразумие не может помешать ей теперь.
- А что с ними будет потом?
- Не знаю, но заставить их замолчать - труда не составит. Да и велика ли беда? Женщина не может без мужчины. Госпожа - чужеземка, они - чужеземцы, а мы промолчим. Такую услугу без благодарности не оставляют…
- Это так. Она - женщина… Сколько с тобой римлян?
- Восемь. Старухе будет из чего выбрать.
- Ну, Авес, какая же она старуха? Она молода и собой хороша. Порой мне кажется, что слишком молода и слишком хороша.
Авес пренебрежительно хмыкнул:
- Да уж, юная дева.
- Авес, я вот что думаю: пусть мой старичок будет девятым. Девять - число совершенное.
- Он не слишком стар?
- Нет. Я просто дразню его старикашкой. И потом не забывай: женщины порой имеют странный вкус. А умных вообще не понять. Им седобородые слаще сосунков.
- Попробуем, - не стал спорить Авес. Взглядом он отыскал прислушивавшегося пленника, поманил его пальцем. - Ты все слышал?
- Да.
- И все понял и запомнил?
- Да.
- Господин! - высокомерно поправил пленника Авес.
- Да, господин.
- Так запомни еще вот что: тот, кто не сумеет ублажить женщину, и тот, кого она выгонит из шатра, - будет ублажать мужчин, а потом я сам привяжу его на солнцепеке, изуродую и оставлю подыхать. А теперь иди и перескажи все, что слышал, остальным. Иди!
Пятясь, римлянин отступил. Урл громко окликнул своих воинов:
- Стафанион, Лолий, старикашку сюда!
Римлянин, которого Авесу назвали поэтом, спросил:
- Валерий, что они сделают с нами?
- Подарят.
- Не убьют?
- Потом - убьют.
- Как же так?!
Валерий повернул к товарищу перекошенное лицо, но ответить не успел.
Авес скомандовал: «Бегом!».

* * *

Верхний лагерь был невелик и состоял из пяти шатров. Пока Авес устраивал своих воинов, пока те готовились к ночлегу, Урл еще раз, уже на латыни, повторил пленникам то, что они должны будут делать и что их ждет, если они не приложат все старания для услаждения госпожи. Потом, видя, что пленные от усталости едва держатся на ногах, приказал принести им вина и хлеба с сыром, а когда они подкрепились, указал на двойной шатер и велел:
- Идите.
Шатер оказался пуст. Римляне некоторое время топтались у входа, не решаясь пройти вглубь. Слабый огонек масляного светильника еле-еле освещал внутренность шатра, поэтому пленники не сразу поняли, откуда раздался голос: «Кто там?». Из полутьмы расплывчатой тенью выделилась невысокая фигурка в широком и длинном женском одеянии. Длинная, свободно подпоясанная туника и почти такое же длинное покрывало лишали ее возраста. В одной руке она сжимала папирусный свиток, другой - отчаянно терла слипающиеся глаза. Голос ее звучал невнятно и сонно:
- Что вам надо?
Не дожидаясь ответа, она, встав на цыпочки, подтянула фитиль в горящем светильнике, от лучинки зажгла еще два (только теперь римляне увидели, что перед ними - девчонка), спросила, обегая их лица цепким, но в то же время непроницаемым взглядом:
- Кто вы?
Глаза ее остановились на самом старшем. Ответа она ждала от него. Мужчина поклонился и ответил:
- Помпоний Гай Луций, госпожа.
- Ты римлянин?
- Да.
Зябко поежившись, девочка подошла к ложу, забралась на него с ногами, укуталась в покрывало, поправила выбившуюся прядь и, подперев щеку ладонью, велела на латыни:
- Подойди.
Помпоний сделал несколько неуверенных шагов.
- Ближе.
- Госпожа…
Она приподняла голову. Бесстрастные серые глаза уперлись в лицо легата.
- Госпожа, будь милостива к побежденным…
Девочка шевельнулась, желая что-то сказать, но промолчала, и Помпоний продолжил:
- Сегодня госпожа упивается победой. Великой победой, а я, старый воин, стою перед ней опозоренный и бессильный. Но, госпожа, будь милостива и будь великодушна. Удовольствуйся тем, что уже имеешь. Молю тебя, не подвергай нас последнему поруганию. В память о предках твоих, об отце, о деде, не покрывай мои седины еще и этим позором! Отпусти нас, ибо милосердие - лучшее украшение дев и жен…
Он, наверно, долго еще говорил бы, но девушка перебила его:
-