а наша жизнь в монастыре за горами – райским блаженством. Подробно описывать это время – и нудно и бесполезно; поэтому я расскажу лишь о наиболее важных событиях.
На другое утро после нашего прибытия Хания Атене прислала двух прекрасных белых скакунов чистой древней породы. Сначала она показала нам псарню, где держали псов-палачей: конуры, большие мощеные дворы, обнесенные решетчатыми оградами, с запираемыми на замок калитками. Никогда еще не видел я таких огромных яростных собак; по сравнению с ними тибетские мастифы – просто болонки. Они были черно-рыжие, гладкошерстные и с мордами ищеек и, едва завидев нас, начинали бросаться на железные прутья с тем же неистовством, с каким штормовые волны накатывают на скалы.
Выращивали и натаскивали их потомственные псари. Псы охотно повиновались им и Хану, но не подпускали к себе ни одного незнакомого человека. Они действительно были палачами, им отдавали на растерзание убийц и других преступников, с ними Хан охотился на всех, кто имел несчастье навлечь на себя его немилость. Использовались они и для менее жестокой цели – охоты на антилоп и козлов, которые сохранились в лесах и тростниковых болотах. Понятно, что они наводили ужас на всю страну, каждый мог стать их добычей. «Проваливай к псам!» – выражение не слишком приятное, но в Калуне оно имело особенное, зловещее значение.
После того как мы – не без недоброго предчувствия – осмотрели псарню, мы проехали по городским стенам, настолько широким, что горожане пользовались ими для вечерних прогулок. Однако с них не было видно ничего, кроме реки и Равнины; более того, несмотря на всю их ширину и высоту, при езде приходилось соблюдать осторожность, потому что местами они были разрушены – наглядное свидетельство неспособности правящего класса поддержать необходимый порядок.
Сам город не представлял особого интереса, потому что здесь жила преимущественно придворная челядь. Поэтому мы с радостью пересекли высокий мост, где в последующие времена мне было суждено увидеть одно из самых необыкновенных зрелищ, какие доводилось видеть смертным, и сразу же оказались в сельской местности. Здесь все было другим, ибо мы были среди селян, потомков старинных обитателей страны, которые жили плодами своего труда. Удивительная система орошения позволяла использовать каждый клочок земли. Для полива применялись водяные колеса, приводимые в движение мулами, а кое-где женщины носили воду в ведрах, на коромыслах.
Лео спросил Ханию, что бывает в неурожайные годы. Она мрачно ответила, что начинается голод, уносящий тысячи человеческих жизней, и за голодом следует мор. Если бы не этот периодический голод, добавила она, люди давно бы перебили друг друга, как злые крысы, ибо страна отрезана от внешнего мира и, как она ни велика, не смогла бы прокормить их всех.
– А какие виды на урожай в этом году? – спросил я.
– Не очень хорошие, – ответила она, – паводок был не очень большой, и прошло мало дождей. Свет, который горел вчера ночью над Огненной Горой, считается недобрым предзнаменованием: Дух Горы разгневан и может наслать засуху. Будем надеяться, что они не возложат всю вину на чужеземцев, не скажут, что те принесли им несчастье.
– В таком случае, – со смешком сказал Лео, – нам придется бежать и укрыться на Горе.
– Вы хотите найти убежище в смерти? – хмуро спросила она. – Можете не сомневаться, мои гости: пока я жива, я не разрешу вам пересечь реку, отделяющую Гору от Равнины.
– Почему, Хания?
– Потому что, мой господин Лео, – ведь тебя зовут Лео? – такова моя воля, а моя воля здесь закон. Поехали домой.
В ту ночь мы ужинали не в большой зале, а в комнате рядом с нашими спальнями. Мы были не одни: трапезу разделяли с нами Хания и неразлучный с ней Шаман. В ответ на наше удивленное приветствие Хания коротко сказала, что стол накрыли здесь по ее распоряжению: она не желает, чтобы мы подвергались оскорблениям. Она добавила, что начался праздник, который будет длиться неделю, и она также не желает, чтобы мы видели низменные обычаи здешних людей.
Этот вечер,