Айшу сжигает мое сердце. Я просто сойду с ума, если потеряю последнюю надежду. А ведь я крепок, могу протянуть еще пятьдесят лет.
– Что же ты собираешься делать? – спросил я.
– Избрать кратчайший путь, ведущий к постижению – или вечному покою, – торжественно заявил он. – Я хочу умереть – и умру сегодня же ночью.
Я сердито взглянул на него, не на шутку испуганный его решимостью.
– Это слабодушие, Лео, – сказал я. – Терпеливо неси бремя своих мук – как другие.
– Ты имеешь в виду себя, Хорейс, – отозвался он с невеселым смешком, – ибо и на тебе тоже почиет проклятие – хотя и менее заслуженно. Ну что же, ты сильнее меня, не так раним, может быть, потому, что старше. Но я не могу больше терпеть. Лучше смерть.
– Ты замыслил преступление, – сказал я, – нет худшего оскорбления для Создателя, чем отшвырнуть его дар – дар жизни, как изношенное платье, как нечто ненужное и презренное. Да, повторяю: преступление, которое может повлечь за собой куда более жестокую кару, чем ты можешь себе вообразить, может быть, даже вечную разлуку.
– Если человек, вздернутый на дыбу, схватит кинжал и заколется, преступление ли это, Хорейс? А если и так, оно все же заслуживает прощения, если, конечно, истерзанная плоть и трепещущие нервы могут рассчитывать на снисхождение. Я сломлен долгими пытками, поэтому я схвачу кинжал, а там будь что будет. Она мертва, и единственный путь приблизиться к ней – умереть самому.
– Почему ты так думаешь, Лео? Все говорит за то, что Айша жива.
– Нет, будь она жива, она подала бы мне какой-нибудь знак. Мое решение твердо, не отговаривай меня, если уж продолжать беседу, то о чем-нибудь другом.
Я долго разубеждал его, почти не надеясь не успех; случилось то, чего я давно уже опасался: потрясение и долгая скорбь отразились на рассудке Лео. Человек он по-своему очень набожный, твердый в своих религиозных убеждениях, и в здравом уме никогда не решился бы на такой тяжкий грех, как самоубийство.
– Лео, – сказал я, – неужели у тебя хватит бессердечия оставить меня одного? Так ты собираешься отплатить мне за всю мою любовь и заботу? Ведь я не переживу тебя, и моя смерть будет на твоей совести.
– Твоя смерть? Почему твоя смерть, Хорейс?
– Потому что тропа достаточно широка, чтобы по ней могли пройти и двое. Мы не расставались столько лет, столько испытаний перенесли вместе; я уверен, что если мы и разлучимся, то ненадолго.
Теперь уже он испугался за меня. Но я упорно твердил:
– Я не переживу тебя. Твоя смерть наверняка убьет меня. В конце концов Лео уступил.
– Ладно, – вдруг воскликнул он. – Обещаю тебе, что сегодня я не покончу с собой. Дадим жизни еще один шанс.
– Вот и хорошо, – ответил я, но и после того, как я улегся спать, меня продолжал терзать страх. Я был уверен, что завладевшее им желание умереть будет усиливаться и усиливаться, пока не станет непреодолимым, и тогда… тогда я тоже исчахну и умру, ибо не смогу жить в одиночестве. И вот в безысходном отчаянии я воззвал к той, что покинула этот мир.
– Айша! – вскричал я. – Если ты еще сохранила свое могущество, если на тебе не лежит нерушимый запрет, дай знать, что ты жива, спаси своего возлюбленного от смертного греха, а меня – от безутешного горя. Сжалься над его нестерпимыми муками, вдохни в его душу надежду, ибо Лео не может жить без надежды, а я – без него.
Уснул я совершенно разбитый.

Разбудил меня Лео: он говорил впотьмах низким, взволнованным голосом:
– Хорейс, мой друг, мой отец, слушай!
Я мгновенно стряхнул с себя сон, как будто и не спал, ибо по его тону понял, что случилось нечто чрезвычайно важное, нечто способное перевернуть нашу судьбу.
– Сейчас я зажгу свечу, – сказал я.
– Не надо, Хорейс, я предпочел бы говорить с тобой в темноте. Едва я лег, мне приснился сон, неотличимо похожий на явь: никогда не видел подобного. Будто я стою под кромешно темным, без единой звезды, сводом небес, томимый чувством глубокого одиночества. И вдруг что-то засверкало в вышине, за многие-многие мили от меня, я было подумал, что появилась какая-то планета, чтобы