такого необыкновенного создания, если, конечно, дело дойдет до женитьбы?
– Конечно, дойдет – какие тут могут быть сомнения? – резко ответил я, потому что его слова действовали мне на нервы, и без того сильно напряженные.
– Не знаю, – сказал он. – Но если рассуждать отвлеченно, ты полагаешь, что такое счастье возможно для человека? И что имела в виду Атене, когда сказала, что человек и дух не могут быть вместе… и все остальное?
– Я думаю, она выражала только свою затаенную надежду, Лео; напрасно ты изводишь себя дурными предчувствиями, скорее свойственными моему возрасту, чем твоему, и, по всей вероятности, ни на чем не основанными. Будь философом, Лео. Ты шел удивительными путями, которых не знала еще история мира, и достиг своей цели! Принимай же щедрые дары богов: любовь, славу и власть, – и не думай о будущем; чему быть, того не миновать.
Прежде чем он успел ответить, из-за скалы появился Орос; он поклонился Лео с еще большим, чем обычно, подобострастием и сказал, что Хесеа хочет, чтобы мы присутствовали на служении в Святилище. Обрадованный, что увидит ее раньше, чем предполагал, Лео вскочил, и, следуя за Оросом, мы вернулись в свои покои.
Здесь нас уже ожидали жрецы; не спрашивая согласия Лео, они подстригли его волосы и бороду и уже подступили было ко мне, но я отверг их услуги. На нас надели расшитые золотом сандалии, затем Лео облачили в великолепную белую мантию, также богато украшенную золотым и пурпурным шитьем; такую же мантию, но менее изысканную, дали и мне. В руку Лео вложили серебряный скипетр, в мою же – просто жезл. Скипетр был изогнутой формы, что позволило мне угадать, какова будет предстоящая церемония.
– Посох Осириса, – шепнул я Лео.
– Послушай, – сказал он, – я не хочу рядиться под египетского бога, не хочу участвовать в этих языческих церемониях, – не хочу и не буду.
– Лучше не возражать, – посоветовал я, – все это, вероятно, чистая символика.
Но Лео, хотя обстоятельства его жизни и сложились так странно, свято хранил религиозные убеждения, которые я внушал ему с детства, и наотрез отказался сделать хоть шаг, пока ему не объяснят значение предстоящего служения. Это он, в самых энергичных выражениях, и изложил Оросу. Жрец сначала был в недоумении, не знал, что делать, но потом объяснил, что это будет обряд обручения.
Узнав это, Лео перестал возражать, только с некоторой тревогой спросил, будет ли присутствовать Хания. Орос сказал: нет, она уже отправилась в Калун, пригрозив войной и возмездием.
Через длинные коридоры мы вышли к галерее, как раз перед большими деревянными дверями апсиды. Они сами распахнулись, и мы вошли в Святилище: впереди – Орос, за ним – Лео, за Лео – я, а позади процессия сопровождающих нас жрецов.
Как только наши глаза привыкли к ослепительному сверканию огненных столбов, мы увидели, что в храме происходит торжественная церемония: перед божественным воплощением Материнства двумя тесными рядами стояли около двухсот жрецов и столько же жриц в белых одеяниях. Лицом к ним, перед двумя огненными столбами, что пылали по обеим сторонам святыни, на высоком – так чтобы ее могли видеть все собравшиеся – троне сидела Айша; такой же высокий трон стоял и справа от нее; не составляло труда догадаться, для кого он предназначается.
Айша сидела с открытым лицом, ее облачение – если не считать белого платья под мантией – подобало скорее царице, чем настоятельнице храма. Ее сияющее чело венчала узкая золотая диадема, украшенная рубиновой головой кобры с капюшоном; выбиваясь из-под диадемы, ее вьющиеся волосы ниспадали широким каскадом, закрывая даже складки ее пурпурной мантии.
Под распахнутой мантией, как я уже говорил, виднелось белое шелковое платье с низким вырезом, перехваченное золотой опояской в виде двуглавой змеи, очень похожей на ту, что она носила в Коре, на руках не было никаких украшений; в правой руке она держала систр с драгоценными камнями и колокольчиками.
Ни одна императрица не могла бы выглядеть более величественно, и ни одна женщина не была хотя бы наполовину так прекрасна,